Виталий Григорьевич Мелентьев

Чёрный свет

6   7   8

Глава тринадцатая. Голос издалека

...Вначале я, как и весь экипаж, тоже считал, что, если бы мы запаслись горючим на этой планете, может быть, нам не потребовалось бы нырять в проклятый Чёрный мешок, который не без основания обходили все наши корабли - в нём всегда царил мрак и оттуда вырывались магнитные бури. А наш командир Оор всё-таки решил рискнуть, и я подумал, что, наверное, понимаю его - потерпев неудачу на стольких планетах, не обнаружив ничего интересного в других галактиках, Оор решил проникнуть в Чёрный мешок в надежде получить действительно интересную научную информацию и запастись горючим.

Лично я поступил бы точно так же. Конечно, в этом случае неминуем риск. Но какой же разведчик существует без риска? Он обязан, он должен уметь рисковать. Вот почему на Совете корабля я поддержал Оора. Поддержал ещё и потому, что любил его.

В первых полётах он был либо младшим членом экипажа, как и я, либо заместителем более опытных командиров. А это был его первый самостоятельный полёт. И то, что он не принёс, в сущности, никаких ощутимых результатов, меня не смущало. Оор не виноват: подвела предварительная радио- и инструментальная разведка.

Там, где мы побывали, мы не нашли ни интересных ископаемых, ни ожидаемых нами цивилизаций. И то, что наши постоянные разведчики приняли радиосигналы, шедшие якобы с этих планет, оказалось в действительности просто-напросто результатом вулканической деятельности. Только теперь мне понятно, что это тоже было результатом влияния Чёрного мешка.

Но человеку свойственно не замечать или забывать приметы и прямые признаки надвигающейся катастрофы. Всем хочется жить без катастроф, требуется лишь критически осмыслить изученные явления и сделать выводы. Но этого никто не сделал. Никто из тех, кто жил в наше время. Первым соединил и сопоставил разрозненные явления Оор. И если наша солнечная система всё-таки уцелела, а я верю, что она всё-таки уцелела, то обязана она не кому-нибудь, а именно Оору.

Повторяю, я бы поступил тогда точно так же, как он. Это был один из самых мужественных, смелых и умных командиров космических кораблей, которые когда-либо бороздили просторы Вселенной.

Я понял, что Оор считает Чёрный мешок не просто загадкой Вселенной, но и одним из источников, которые обязательно вызывают катастрофы. Но когда? Однажды, дежуря у пульта штурманской группы, я задумался о доме, о возвращении. Я знал, что у нас мало горючего, и решил проверить, сколько же горючего нам нужно, чтобы вернуться домой. Включил систему контроля и обнаружил, что один из запасных бункеров не тронут. Выходило, что не запас горючего тревожил нашего командира, а именно эта загадка Чёрного мешка.

Я сказал о своём открытии Оору. Он хитро усмехнулся:

- Какой капитан откажется от пополнения горючим!

Уже после того как Совет корабля принял решение идти в Чёрный мешок, Оор приказал мне - самому младшему члену экипажа - проверить все системы связи. Я удивился, что он не поставил этой задачи перед более старшими и опытными членами экипажа, но командир опять только усмехнулся и сказал загадочные слова:

- Сейчас для тебя наступил решающий момент. Отныне за связь передо мной отвечаешь ты, и только ты. Поэтому всё об этом участке ты должен знать в совершенстве.

Он не потребовал от меня молчания, и я поделился кое с кем из тех, кто был помоложе и ближе ко мне. Они пожали плечами:

- А-а, стариковская блажь! Все они время от времени начинают воспитывать молодых. В свой час это произошло и с тобой.

И ещё одно мне запомнилось на всю жизнь: перед самым входом в Чёрный мешок, когда все поняли, что жёсткие излучения в нём превышают все мыслимые нормы, командир приказал облачиться в скафандры всему экипажу, а мне - надеть два скафандра. Я тогда запротестовал - неудобно работать в таком одеянии, - но Оор опять только усмехнулся:

- Малыш, наступает такое время, когда это необходимо. Ты подумай: все мы облучались не раз, наши организмы выработали иммунитет, они привычны ко всяким перегрузкам, твой - нет. В этом твоя беда, и я прикрываю тебя от неё вторым скафандром. И это твоё счастье - если мы не выдержим, выдержишь ты.

Из всего этого я делаю вывод: он знал, на что идёт, и понимал, что имеет право рисковать кораблём, экипажем, собой ради чего-то более высокого и важного, чем существование корабля и его экипажа. Таким важным было предупреждение о грозящей гибели нашей системе. Что ж, на его месте я поступил бы именно так. Ради счастья и жизни других человек может рискнуть собой и убедить пойти на это своих товарищей.

Влияние Чёрного мешка мы ощутили примерно в полутора парсеках от визуальной засечки его границ - у нас начали портиться приборы, а связь стала неустойчивой. Срочно провели дополнительную экранизацию. И я горжусь тем, что придумал "систему выстрела". Собственно, придумал её не я, о ней было известно давным-давно, но потом, как это часто бывает, о ней забыли. А я вспомнил - может быть, потому, что совсем недавно окончил училище. Просто я записывал необходимые телеграммы на диски с малой скоростью, а когда в системе связи появлялось окно со сравнительно приемлемыми условиями передачи, выстреливал записанное на огромных скоростях.

И я горжусь тем, что именно я первый заметил систему в пульсации Чёрного мешка. Казалось, в недрах его что-то дышало, раздувалось и опадало. И от этого зависели и потоки излучений, и наше самочувствие. Командир выслушал меня и проверил данные.

Потом он созвал главных специалистов и долго совещался с ними. После совещания все вышли от него притихшие и даже как будто удручённые. Как выяснилось позднее, именно на этом совещании Оор предупредил главных, что путешествие в Чёрном мешке может кончиться трагически. Но... именно главные специалисты не согласились с его предположениями.

В пульсации мешка они не увидели ничего страшного, ничего предостерегающего. Ведь подобное они наблюдали и в других местах Вселенной, да и вы, те, к кому я обращаюсь, прекрасно понимаете, что периоды полураспада атомных ядер повсюду одинаковы, поэтому у звёзд бывает свой ритм пульсации, который зависит от того, атомами каких элементов они наиболее богаты и на какой стадии развития они находятся.

Но всё-таки этот проклятый Чёрный мешок дышал необычно, так, словно чуял нечто такое, о чём пока никто не догадывался.

Так или иначе, грозные предостережения окружали нас со всех сторон, и Оор отлично их видел и понимал. И всё-таки... Всё-таки вёл корабль вперёд и вперёд. Хотя, если честно сказать, наше движение нельзя было назвать движением вперёд в обычном космическом смысле, когда полёт корабля проходит по чётко обозначенному курсу. Наше движение проходило то зигзагом, то по спирали, хотя общее направление всегда было целенаправленно.

Только фантасты смогли бы предусмотреть то, с чем мы встретились в Чёрном мешке. Нас швыряло во все стороны, и так, что корабль беспрестанно терял курс и мчался к какой-нибудь планете, чтобы разбиться о её неведомую поверхность. Приходилось включать двигатели на полную мощность да ещё сплошь и рядом выстреливать фотонные бомбы-ускорители. Только взрыв этих бомб позволял нам оторваться от страшных сил тяготения, избежать падения.

Мы изменили курс, чтобы немедленно попасть в сферу притяжения другой планеты. В Чёрном мешке планет было так много, как нигде в другом месте. Силы притяжения, гравитации постоянно переплетались и сталкивались.

И чем дальше мы летели, тем чаще нам приходилось применять фотонные бомбы-ускорители и тем яснее становилось, что невероятное ещё существует.

Фотонные бомбы, излучающие колоссальное количество света, собранного в длинном пучке, и обычно видимые на громадные расстояния, здесь, в Чёрном мешке, не давали света. Фотоны как бы растворялись в непроницаемом мраке. Несмотря на протесты главных, которые теперь не видели смысла продолжать по меньшей мере рискованное путешествие, полёт продолжался...

Командир, который знал, по-видимому, нечто такое, чего не знали другие, всё-таки сумел использовать всё своё влияние и добился общего решения продолжать безумный с точки зрения того времени полёт.

Между тем показания приборов уже перешли границу разумного, и мы сами, без посторонней помощи, вырвались в фантастику. Судите сами. Излучатели Ку-236, 570, излучатели Ти...

Тут пошли названия совершенно непонятных приборов, серии формул и цифр, в которых Ану разбирался не лучше ребят. Поэтому он выключил блок и, передохнув, попросил:

- Дайте воды! В горле пересохло от... всего этого.

- Но это же голос... другой эпохи! И это так интересно!

Ану напился, пожевал, словно вспоминая ту жвачку, которой он пользовался во время своей жизни в джунглях, и задумчиво протянул:

- Это действительно интересно. С вашей планеты Чёрный мешок виден в районе Южного Креста. Чёрный мешок абсолютно непроницаем, и в нём нет ни проблеска света. Его так и называют моряки и астрономы: угольный мешок. На нашей планете наши космонавты знают немало таких мешков, но они имеют строжайшую инструкцию - не подходить к этим Чёрным мешкам близко. А этот Оор решился забраться в самый мешок. Здорово!

- Включайте, Ану!... - взмолился Юрий. - Хоть и не всё понятно, но интересно.

- Знаете, мои дорогие командиры, а ведь переводить с такой скоростью мне и в самом деле тяжело. Мозг ведь не электронная машина - ему необходим отдых. Впрочем, где-то у меня был ещё один блок. Переносный лингвистический. Им мы пользовались во время вылазок на везделете.

И он разыскал этот блок, подсоединил его и образовал целую цепь: доисторический магнитофон и два лингвистических блока-переводчика. Когда они включились, Ану безжалостно прогнал ту часть проволоки, на которой давалось описание формул и показания приборов, и тогда снова зазвучал спокойно печальный голос из прошлого. Удивительным было не то, что новый переносный блок говорил на чистом русском языке, а то, что он передавал даже интонации неизвестного рассказчика. А они, эти интонации, были грустны и раздумчивы.

...Взрывы фотонных бомб-ускорителей привели нас ещё к одному открытию. Приближаясь к световой скорости, корабль начал резко вибрировать. В нём всё трепетало, рвалось и словно возмущалось. Почему это происходило, понять мы не могли, пока не обнаружили, что с началом вибрирования принимались бунтовать наши бортовые часы - и атомные, и обыкновенные.

Командир выслушал это сообщение совершенно спокойно и усмехнулся:

- Погодите, будет ещё и не то.

Чем глубже мы проникали в густую темень Чёрного мешка, тем чаще выходили из строя приборы разведки и навигации. Они не могли пробиться своими импульсными лучами в окружающем мраке. Их лучи словно застревали в темноте, и мы постепенно теряли ориентировку, но при этом явственно ощущали, что корабль сносит куда-то вправо и вверх, по-видимому, к центру Чёрного мешка. Об этом же свидетельствовали и бортовые курсовые регистраторы.

Но это смещение корабля не было постоянным и равномерным. Некая непонятная нам сила мешала смещению, отбрасывая корабль от центра, и он метался из стороны в сторону - в общем-то нас властно вела за собой какая-то гигантская сила. Она притягивала нас, как магнит притягивает железо. По силе этого притяжения, по мощности, которую затрачивает корабль, чтобы преодолеть его, штурманы определили, что мы попали в зону гравитационных полей огромной по массе звезды или иного небесного тела.

Мы предположили, что это был голубой или красный карлик - звезда с необыкновенно высокой плотностью вещества, в которой атомы как бы сплющены. Но и в этом случае диаметр такого карлика был бы гораздо больше самых крупных звёзд - солнц.

Оставалось предположить невероятное - перед нами новый тип небесных тел, атомы которых не только потеряли свои электронные оболочки, но и сплющили свои ядра. Однако подсчёты показали, что и сплющенные ядра, обеспечивающие огромную плотность вещества, не могут обеспечить гравитацию такой мощности. Та сила притяжения, что волокла нас к центру Чёрного мешка, могла родиться только у очень большого, огромного по размерам тела, состоящего уже не из ядер, а из кварков. Кварки - это "кирпичи", из которых строятся частицы атомов. Они имеют огромную плотность. Только кварковая звезда, по нашим расчётам, могла обеспечить невероятное притяжение, с которым боролся наш корабль.

Но тогда... тогда получалось нечто фантастическое. Ведь для того, чтобы сломать атом, нужны невероятные давления. А чтобы сломать ядро атома - и того больше. Но чтобы сломать частицы ядра атома и превратить их в кварки!... Командир вместе со штурманами рассчитали эти силы и эту невероятную ситуацию. Получились следующие величины...

Некоторое время лингвистический робот переводил лишь цифры, формулы и непонятные термины, пока наконец опять не зазвучал задумчивый голос из прошлого.

...Как видите, расчёты подтвердили, что перед нами был уже не мир атомов, а мир кварков, предпоследнее состояние предвещества. Но ведь всем известно, что кварки тоже состоят из трёх частиц - отрицательной, положительной и нейтральной. Страшные, фантастические силы, по-видимому, достигли того состояния, когда уже могли ломать и сами кварки, нарушать взаимодействие частиц, их составляющих.

Неясно было лишь одно. В центре таких реакций, таких преобразований по всем физическим законам должно быть светло как днём. Здесь всё должно гореть и плавиться. А вокруг темно. Чёрный мешок! И тут главный физик корабля высказал предположение, что Чёрный мешок стал чёрным именно потому, что все частицы, вся энергия, которая мчится от удивительного небесного тела, имеет скорости выше световых.

Постепенно нам становился понятным механизм этого странного и страшного явления Вселенной. Удивительное кварковое небесное тело, разбрасывая свои частицы со скоростью, превышающей скорость света, создавало в мировом окружающем его пространстве галактический ветер огромной мощи и плотности. И именно этот ветер как бы гасил носителей света - фотоны, которые, как известно, могут светиться лишь при определённой скорости. Впрочем, и в этом случае частицы света не становились чем-то бесплотным, нематериальным, не уничтожались. Они лишь переходили в иную форму существования, недоступную восприятию нашего зрения.

Напрашивался ещё один вывод. Раз звезда выделяет огромное количество энергии за счёт ломки атомов и кварков, значит, она непрерывно сокращается и уплотняется, усиливая отделение внутренней энергии. Но поскольку звезда уплотняется, энергии этой становится всё трудней вырываться из её недр и она всё накапливается и накапливается в них. В конце концов, по логике развития, энергии накопится столько, что она взорвёт кварковую звезду. Тогда произойдёт вселенская катастрофа - в кварковых звёздах накоплены такие энергии, такие массы предвещества и кварковых осколков, что, взорвавшись и превратившись в энергию, они разнесут всё окружающее, испепелят его, превратят в рассеянное скопище атомов и их обломков. Пройдут эпохи, прежде чем это возмущённое и рассеянное вещество пройдёт через сложные синтезы и опять превратится в обычную материю, сгруппируется в туманности, из которых вновь родятся звёзды и планеты. Таков открытый нами постоянный путь материи во Вселенной - в ней ничто не пропадает бесследно и ничто не возникает из ничего.

Но от этого сознания нам было не легче. Наша Галактика была слишком близка к Чёрному мешку, а наша солнечная система - ещё ближе. Взрыв Чёрного мешка сметёт окружающие галактики. Это не приведёт к гибели материи, но неминуемо погубит всё живое.

Теперь все, и главные специалисты, и обыкновенные, рядовые члены экспедиции, не предлагали вернуться. Они трудились не покладая рук - анализы за анализами, расчёты за расчётами, одна гипотеза за другой. О, теперь никто не подсмеивался над нашим командиром. Теперь все знали, что они поступили бы точно так же, как и он... за исключением меня.

В это время один я уже не был в этом уверен, потому что, если у него родились подобные предположения, научные гипотезы, ему не следовало их беречь для себя. Прежде чем принять решение ринуться в Чёрный мешок, он обязан был сообщить о своих подозрениях на наши планеты.

Сделал ли он это? Не знаю... Я подобной фонограммы не передавал. Впрочем, я освоил связь уже после принятия решения.

На всех совещаниях и советах Оор отмалчивался. Он только слушал. Особенно главного физика, который предложил выбрасывать за борт все отбросы в открытых контейнерах, а потом, после жёстких облучений, возвращать их обратно и использовать как ядерное горючее - ведь они подвергались адскому воздействию кварковой звезды. Так мы запаслись горючим.

Физико-химики предложили принципиально новый метод атомного уплотнения корабля, и им удалось провести своё предложение. Создавая сверхмощное внутриобшивочное нейтринное давление и резко разворачивая корабль навстречу наиболее мощным потокам частиц, идущих от невидимой звезды, они сумели спрессовать оболочку корабля до мыслимых пределов, что позволило почти полностью избежать проникновения в корабль жёстких излучений. Все стали снимать предохранительные скафандры. Но командир своего скафандра не снимал и категорически запретил делать это и мне.

- Мучься, малыш, - говорил он, - они слишком верят в расчёты, а я считаю, что тут может оказаться нечто такое, чего мы не знаем. Поэтому давай побережёмся.

В то время я не слишком верил ему - ведь я уже сомневался в нём, - но приказ есть приказ, и я мучился в своих двух скафандрах, снося ещё и шутки по этому поводу старших товарищей.

Когда и расчёты, и наблюдения показали нам, что взрыв кварковой звезды, а вместе с ней и взрыв всех её невидимых спутников неминуем и произойдёт довольно скоро, собрался общий Совет, чтобы решить судьбу корабля. И вот что удивительно: весь экипаж требовал от командира остаться в Чёрном мешке ещё некоторое время, чтобы до конца разгадать его законы, постичь закономерности, взять пробы - словом, проделать огромную и безусловно полезную научную работу, ценность которой для будущего трудно было предугадать.

А он был против. Он, который привёл их сюда и убедил, что они обязаны рисковать собой, теперь был против продолжения полёта.

- Наука важна только тогда, когда ею есть кому заниматься и когда она необходима другим. Сейчас речь идёт о самом существований нашей Галактики. Если мы опоздаем с тем, что у нас есть, кому потребуются ваши знания?

Конечно, он был прав и в то же время не прав. В чём - не знаю. В то время мне казалось, что есть в его рассуждениях неправота. Но я опять стал понимать, что на его месте поступил бы точно так же.

После Совета он долго беседовал с группой врачей, биологов и биохимиков. Они первыми согласились уйти в безводный анабиоз. Естественно, за ними согласились и другие. По установившейся традиции первыми вступают в анабиоз, а тем более в безводный, самые молодые члены экипажа - их организмы лучше переносят неминуемые при этом расстройства. Самым молодым был я. Но именно мне Оор запретил вступать в анабиоз.

- Мы будем последними, малыш, - сказал он. - Занимайся своей связью и готовься к самому страшному.

Пока биологи готовились к этой ответственной операции, он приказал физикам и электронщикам оборудовать камеры абсолютной лучевой защиты. Они сразу ответили, что готовы - такие убежища всегда находятся в полной готовности. Но командир приказал утроить надёжность.

- Они ведь и так с тройным запасом мощности! - ответили физики.

- А я настаиваю, - сказал он, - чтобы у них появился десятерной запас!

Пока шла эта работа, он потребовал от группы механиков установки дополнительных автоматов для вывода людей из безводного анабиоза.

- Причём независимых и более надёжных, чем у нас есть. И поместить их следует не в отсеке общего управления, а непосредственно в камерах абсолютной лучевой защиты с подключением к автономным атомным часам-будильникам. Не забудьте, может случиться так, что именно эти автоматы выведут людей из анабиоза.

Вообще Оор отдавал столько приказаний, вызывающих вначале недоумение, а потом уважение к его мудрости и дальновидности, что экипаж подчинялся ему и с охотой, и в то же время со всё возрастающей тревогой. Командир, по-видимому, знал нечто такое, чего не знали другие.

Но этим он нарушал закон наших космонавтов - то, что знает один, должны знать всё. Иначе нельзя летать. Ведь если кто-то утаит знания или информацию, страдать будут все. И наоборот, чем скорее будут знать всё то, что знает один, тем быстрее знания или информация пойдут в жизнь, обрастут новыми знаниями и помогут принять правильные решения, развивать науку дальше. Вот почему впервые на корабле был собран Совет без командира. Только после того как Совет обменялся мнениями и принял решение, он вызвал командира.

Оор выслушал решение. Его обвиняли в превышении власти, в отступлении от правил полётов.

Он выслушал и засмеялся:

- Послушайте, ребята, а что я, собственно, могу знать? Разве кто-нибудь когда-нибудь попадал в такую же переделку? Вы об этом слышали?

Об этом никто не слышал.

- Все расчёты делаю не я, а вы. Все работы и решающие машины, вся информация не в моих, а в ваших руках. Что же я могу знать такого, что не проходило бы через ваши руки?

Совет молчал. Всё было правильно. Решение повисло в воздухе.

И тогда Оор сказал:

- Вы правы в одном - вас смущают некоторые мои распоряжения. Вам кажется, что я слишком перестраховываюсь. Но именно кажется. Хотя по временам мне кажется совсем иное - что я недостраховываюсь. Поймите меня - ни я, ни вы, никто другой из нашей Галактики не знает, что нужно делать в нашем положении. Поэтому я только фантазирую, составляю прогнозы. Кто или что мне подсказывает решения, помогает фантазировать? Не знаю... Интуиция, сумма знаний и наблюдений плюс умение оторваться от изученной действительности и мыслить в отрыве от неё, по иным законам. Каким? Об этом вам лучше расскажут наши психологи...

Оор говорил долго, объяснял, почему он принимает то или иное решение, на каждый случай приводя несколько вариантов пока что не существующих причин, требующих этого решения. В конце концов Совет опять был вынужден согласиться с ним.

Биологи и врачи приступили к делу. Они подсоединяли к телам космонавтов разделительно-физиологические насосы и медленно выкачивали из космонавтов всё, что можно было бы выжать из каждой клетки организма. Одновременно с этим они вводили жидкий азот и охлаждали тела извне.

Два часа работы - и человек превращался в обезвоженную и промороженную мумию. Если не сделать этого, то кровь, лимфа, желудочные соки - всё жидкое, что есть в теле человека, - при неудачном замораживании может расшириться, прорасти кристаллами льда и тогда организм возвратится к жизни с большим трудом. Обезвоженное тело сохраняется безукоризненно. В нужный час автоматы включат приборы, и человек постепенно вновь возвратится к жизни.

Один за другим космонавты погружались в анабиоз. Последнего - главного врача - вводил в это состояние сам Оор.

- Ну вот мы и остались одни, малыш, - печально улыбнулся он. - Теперь я скажу тебе, почему я поступил так, а не иначе. Мы не вырвемся отсюда, если не разовьём по крайней мере световую скорость: слишком велики силы гравитации. Теоретически это возможно, практически для нашего корабля - нет. Но я придумал одну штуку и надеюсь, что мы сделаем это. Однако это породит такие перегрузки, которые не испытывало ещё ни одно живое тело. Так вот, я - самый старший. Если я погибну, потеря не так уж велика. Ты самый молодой и с самым меньшим запасом знаний, но зато и самый здоровый; если погибну я, выживешь ты. Выживешь и расскажешь, что с тобой произошло. Если корабль вырвется даже ценой наших с тобой жизней, останутся живы они. Тогда они найдут или нашу Галактику, или что-либо более подходящее. Ну а если корабль не вырвется? Тогда мы ещё поживём немного, чтобы встретиться со смертью лицом к лицу. У нас нет теперь Совета. Говори прямо, что думаешь. Мы должны верить друг другу во всём.

Я долго молчал, обдумывая положение, и пришёл к выводу, что Оор прав. Во всём.

Я так и сказал ему. Он взял меня за плечи, встряхнул и долго смотрел мне в глаза.

- Значит, одобряешь?

- Да?

- Значит, не боишься ни смерти, ни забвения?

- Нет!

- Тогда к делу. Готовь сразу три фотонных бомбы, а я разверну корабль.

Он сел на место главного навигатора, соединил его пульты с пультами всех остальных главных специалистов и некоторое время изучал показания приборов, словно привыкая к ним.

В это время я возился с подачей фотонных бомб в запасные люки. Манипуляторы слушались плохо, работали с натугой, люки также еле открывались, и я доложил об этом командиру. Он довольно улыбнулся:

- Так, малыш, и должно быть. Мы давно уже на пределе. Мы где-то рядом с барьером.

Я не спросил его, с каким именно барьером, потому что наконец справился с поставленной задачей и ждал команды взорвать фотонные бомбы-ускорители.

Командир крикнул:

- Держись, малыш! Выключаю внутреннюю гравитационную систему и даю последний разворот.

Держаться стало трудно. Меня швырнуло об стену, потом подняло в воздух и бросило об пол. Корабль дрожал мелкой и противной дрожью и, казалось, останавливался, стараясь пробиться через какую-то невидимую стену. А она не поддавалась, и наши двигатели, как говорят инженеры, могли пойти вразнос, но командир, по-видимому, всё-таки совершал разворот, потому что крикнул сдавленным голосом:

- Разовый взрыв!

Я нажал сразу на три кнопки, и корабль рванулся как бешеный: три бомбы-ускорителя - это действительно страшно.

Впрочем, об этом я подумал, вероятно, позже. Через какое именно время, я не знаю, но, наверное, много позже, потому что, когда корабль рванулся, меня словно швырнуло на стену и я потерял сознание...

Ану выключил лингвистическую цепь, сказав:

- Нужно сделать перерыв. Невыносимо трудно слушать такое...

Глава четырнадцатая. Чёрный свет

Вездеплав скользил по тёмной реке. Сверху, снизу и по бокам лучились и переливались звёзды.

Ни стен джунглей, ни чёрного неба, ни тёмной воды как не существовало - были только вот эти разноцветные звёзды и ощущение, будто машина летит не то в космосе, не то под водой. На сердце было тревожно и грустно.

- Вот это приключение так приключение, - завистливо вздохнул Юрий, - не то что наше.

- Как сказать, - возразил Ану. - Всё, что рассказывает он о строении вещества, несколько неточно. Он не учитывает преобразований частиц материи, их способностей переходить из одного состояния в другое.

- А может, это и не важно? - задумчиво спросил Вася. - Может, он это знает, но считает не важным?

- Да, но тогда события разворачивались бы иным образом, - авторитетно заявил Ану. - В конце концов, достичь скоростей выше скорости света и распространения магнитных волн - триста тысяч километров в секунду - можно лишь экспериментальным путём, иначе... ни один корабль не выдержит.

- Почему?

- Понимаешь, Вася, существовал звуковой барьер. Первые реактивные самолёты, достигая полёта со скоростью звука, как бы разбивались об этот барьер, натыкались на ими же созданный звук и разваливались. Потом стал открываться так называемый тепловой барьер. Машина могла лететь со скоростью, например, десять тысяч километров в час, а материал, из которого она была сделана, разогревался в результате трения о воздух уже после четырёх тысяч километров. А на пяти тысячах - взрывался, как метеорит, как космический корабль или спутник, когда они входят в атмосферу, не погасив скорости. Наша цивилизация сумела создать такие материалы, которые отодвинули тепловой барьер на десятки тысяч километров. А потом появился световой барьер, когда скорость корабля приблизилась к скорости света. В этом случае световые волны (а свет - это прежде всего волны, как и звук) как бы спрессовываются и образуют непроходимый барьер.

Ану вдруг задумался и долго молчал, припоминая то многое, что он когда-то знал или слышал и забыл. И то, что он жалел обо всём это было видно по его грустному, усталому лицу.

- А вот фотонные бомбы-ускорители - это интересно. До этого у нас не додумались. Но в целом история с Чёрным мешком кажется мне хоть и несколько невероятной, но крайне интересной и важной.

- Давайте не будем решать заранее, - предложил Юрий, - дослушаем их историю.

- Мы подходим к Андам. Вот перевалим хребет, выйдем к океану, и тогда - пожалуйста, - ответил Ану.

Машина и в самом деле, петляя между поблёскивающими стенами джунглей, начала подниматься всё выше к встающим вдалеке белеющим снежным вершинам. Было нечто тревожное и прекрасное в этой тёмной громаде, над которой горело бело-розовое пламя снегов, ещё освещённых уходящим солнцем.

Ану решительно взял управление машиной в свои руки. Прижимаясь к вершинам деревьев, он повёл её прямо к этой мрачной стене, точно повторяя все извивы предгорий, постепенно поднимаясь всё выше и выше.

Потом машина влетела в ущелье, попетляла между скалами в полной темноте и стремительно взмыла вверх, так что ребята не то что прижались, а прямо-таки легли на спинки сидений, а дремавшие Шарик и крокодил обиженно заворчали.

Когда машина взобралась к самому перевалу, укрытому выутюженными ветром снегами в невообразимой, теряющейся в ночной дымке дали блеснул океан. Он даже не блеснул, а как бы проступил сквозь эту дымку, величественный, тёмный, загадочный - истинно Великий, или Тихий океан.

Машина юркнула отвесно вниз, так что всем пришлось ухватиться за предохранительные ремни, и долго неслась вдоль скал и осыпей, а когда выровнялась, то оказалось, что волны океана почти касаются её днища. Ану вздохнул посвободней, щёлкнул тумблерами и кнопками, установил курс и режим полёта.

- Теперь мы будем лететь всё время за солнцем со скоростью вращения Земли. Засечь нас над водой очень трудно, почти невозможно, поэтому мы можем просто отдохнуть.

- Зачем отдыхать? - встрепенулся Вася. - Давайте слушать голос.

Ану снова включил свою лингвистическую цепь, и в машине опять зазвучал певучий голос издалека.

...Я очнулся оттого, что голова у меня стала какой-то необыкновенно звонкой, а тело - лёгким и невесомым.

Невесомость знакома каждому космонавту, но эта оказалась очень странной. Я ощущал и тело, и тяжесть руки или ноги, но это было совсем иное ощущение, чем прежде. Всё шло Как бы изнутри меня, словно во мне вдруг объявились некие странные весы или приборы, которые действуют сами по себе, без моего вмешательства, - взвешивали и определяли каждую часть моего невесомого тела и всё окружающее.

Очень странное, неповторимое ощущение! Я как бы раздвоился - сам себя я чувствовал невесомым, бесплотным, живущим как бы вне времени и пространства, а в то же время во мне жило нечто, что всё ещё действовало и существовало по старым законам. Оно сурово и скрупулёзно проверяло моё состояние и, как строгая мать капризному ребёнку, указывало:

"Это твоя нога. Она вовсе не невесома, как это тебе кажется. У неё прежний объём, прежний вес и даже обувь того же веса. А вот - рука. Подними её, а теперь брось как неживую... Видишь, тебе кажется, что она опустилась легко, невесомо, а на самом деле ты чувствуешь, что в ней прежний вес и этот вес даже слегка рванул её в плече".

Открывая всё новые и новые особенности этих странностей в себе, я случайно посмотрел на часы. Они шли. Стрелка равнодушно прыгала по циферблату. Но что-то почудилось мне в её размеренном движении, а что именно, я не успел решить, но механически отметил время своего первого взгляда.

Потом я стал вспоминать, что же со мной произошло.

Голова слегка побаливала, и мысли были отрывистые, скачущие... Они рассердили меня, и я опять невзначай посмотрел на часы. На этот раз они меня поразили. Выходило, что прошло не более двух-трёх секунд, хотя я ощущал, что прошло по крайней мере несколько десятков минут. А часы бесстрастно показывали - прошло всего-навсего две-три секунды.

Теперь, когда я смотрел на них и только на цих, я видел, что они передвигались с обычной скоростью - скок, скок, скок...

Но стоило мне отвернуться и начать думать, вспоминать, как часы словно останавливались, тормозились. Мысль двигалась явно по иным законам, чем раньше. И мне стало страшно. Так страшно, как никогда в жизни. Нет, не потому, что я боялся смерти. Каждый из нас знает, что смерть - всегда рядом, и привыкает к этому, умеет смело смотреть в глаза любой опасности. Наконец я вполне сознательно согласился с командиром и пошёл на то, чтобы в случае неудачи умереть. И всё-таки, несмотря на всё это, мною овладел страх, даже ужас.

Я был тем же, чем был всегда, жил в тех же, кажется, условиях корабля и космоса, и в то же время я был уже не тот, что всегда. Я уже понимал, что живу как бы в двух временных измерениях, в двух состояниях. Это было так противоестественно, что мне захотелось закричать.

Я вскочил на ноги и огляделся - всё в рубке управления было на своих местах, ничто не нарушилось, ничто не изменилось.

Я прислушался: корабль дышал так, как он дышал всегда, во время спокойного, запрограммированного полёта, когда экипаж месяцами может жить, работать, учиться и отдыхать, не прикасаясь к приборам, - роботы делают всё сами.

Корабль тихонько гудел двигателями, и где-то явственно пробивался тоненький, дребезжащий звучок - он мне показался необыкновенно желанным и добрым. Ведь этот дребезжащий звук мог исходить только от какого-то ослабленного крепления, развинтившейся гайки. Словом, это был добродушный привычный звук. Он показал, что всё идёт как нужно. Именно он успокоил меня.

Постепенно я становился самим собой, хотя состояние раздвоенности не проходило. Но я уже начинал привыкать к нему и, как всякий человек на моём месте, стал исследовать собственное состояние и всё окружающее. И тут я увидел лежащего под пультом Оора. Вернее, не самого командира, а его беспомощно вытянутые ноги, торчащие из-под стульев. Я бросился к нему, вытащил из-под пульта. Глаза его были закрыты, дыхания не было. С трудом мне удалось нащупать пульс на его руке. Как говорят врачи, пульс был нитевиден и очень плохого наполнения.

Когда в опасности товарищ, человек забывает о себе. Так случилось и со мной. Я притащил противошоковый аппарат, сделал командиру впрыскивание. Наконец он вздохнул полной грудью и пошевелился. Пульс наполнялся, становился ровным, хотя ещё и слабым. Я посмотрел на часы. С тех пор как я увидел его и стал приводить в чувство, прошло около часа: часы бесстрастно отсчитывали истинное время моей работы.

Но стоило мне задуматься, вспомнить всё, что я делал, как часы как бы останавливались. Действия, поступки, обычная жизнь шли своим чередом, а мысль - по иным законам. Я задумался над этим явлением - ведь теперь, когда я установил его, мне уже было не так страшно. Меня лишь заинтересовало: а что же это такое? И я довольно быстро понял, что происходит с моей мыслью. Ведь всякая мысль это в конечном счёте результат электромагнитных колебаний, бесконечно малых, слабых, но всё-таки колебаний электромагнитных волн определённой частоты и силы. И вот эти колебания развивались по каким-то новым законам, значит, и я находился в новых условиях.

Словом, я увидел следствие, уловил его закономерность, но ещё не открыл причины. Помог это сделать командир.

Он приоткрыл глаза и медленно осмотрелся, потом опять смежил веки и долго думал о чём-то. Я молча сидел возле него и не мешал ему думать. И когда он опять открыл глаза и посмотрел на часы, на его лице отразился тот же ужас, как и у меня, когда я впервые ощутил новые условия жизни.

Но это выражение быстро сменилось обыкновенным серьёзным, озабоченным, а потом Оор улыбнулся и заговорщически подмигнул мне:

- А всё-таки мы живы, малыш. Это уже кое-что значит.

Я понял - Оор осознал полностью всё, что с нами произошло, - и спросил:

- Перескочили световой барьер?

- Да.

- Сделали невозможное?

- Н-ну... С точки зрения нашей науки, но не с точки зрения природы.

- Послушайте, командир, но как, почему?

- Всё это неудивительно, малыш. С помощью фотонных бомб-ускорителей мы преодолели притяжение кварковой звезды, а дальше нас подхватил поток энергии, поток частиц, и понёс. Понёс с большей скоростью, чем скорость света. Я давно понял, что Чёрный мешок может быть только в том случае, если на этом участке Вселенной существуют потоки частиц, двигающиеся со скоростью выше скорости света. Вот и всё, малыш. Вот и всё... - Он замолк, а потом вдруг спросил: - А всё-таки страшно, когда ты чувствуешь себя как бы двойным, а?

- Страшно.

- Сейчас, малыш, будет страшнее, - сказал он, поднялся и, тяжело переступая, подошёл к шторам, закрывающим люки внешнего обзора.

С того момента, когда мы подошли к Чёрному мешку, мы ни разу не открывали их. Оор не сразу нажал на кнопки: он не знал, выдержали или нет линзы внешнего обзора удар о световой барьер. Но, вероятно, по его расчётам, линзы всё же должны были уцелеть.

Он нажал на кнопки. Люки, прикрывавшие линзы, медленно поплыли. Сверкнули абсолютно целые линзы - и мы увидели чёрный свет.

Да, он был действительно чёрный - не фиолетовый, не багровый или тёмно-синий, а именно чёрный. Совершенно чёрный свет.

Вы - те, кто не видел этого, - не можете поверить, что свет может быть чёрным. Ведь белый свет слагается из нескольких цветов - красного, оранжевого, жёлтого... ну и так далее. Заметьте - слагается. И только в том случае, если носители этого света - фотоны - движутся с постоянной, присущей им скоростью.

А если фотоны превысят эту скорость? Если они вдруг вступят в новое состояние, они должны изменить, и они изменили свой цвет. Они стали чёрными.

И в этом чёрном свете всё чаще виделись далёкие или близкие планеты.

Они, как и в обычном небе, были разноцветны: багровые, голубые, фиолетовые и ещё каких-то совершенно непонятных, великолепных цветов, и все они казались прекрасными и страшными - так они были величественны и необычайны.

Наш мозг уже привык к состоянию раздвоенности, тело освоилось со странным ощущением "весомой невесомости". Всё становилось на свои места - мы были живы, мы мчались сквозь чёрный свет, прорезали глубины Чёрного мешка, и это было прекрасно. Сколько времени прошло, как мы увидели чёрный свет, я не знаю.

Оор спросил:

- Ты заметил, малыш, как путается время?

- Да.

- Что ты думаешь об этом? Докладывай!

- Раз мы движемся быстрее скорости света, в силу вступают законы, отличающиеся чем-то от общей теории относительности. Время по этим законам течёт совсем не так, как при обычном движении.

- Правильно. Но ты знаешь, как оно течёт?

- Нет.

- И предположений по этому поводу нет?

- Нет.

Командир вздохнул и признался:

- Самое неприятное, что у меня тоже нет никаких предположений. Мне известно, и это проверено на практике, что, приближаясь на световой скорости, время на корабле течёт по обычным законам, но на той планете, которую мы оставили, оно как бы ускоряется в два, а то и в несколько раз. Это значит, что мы, пролетав год и постарев на год, на своей планете встретимся с людьми, которые в это время постарели на два года, на три и так далее - чем ближе скорость корабля к световым скоростям, тем больше разрыв во времени с оставленной планетой. А как пойдёт время, когда мы двинемся со сверхсветовыми скоростями?

- Не знаю... Каждый день нашего полёта должен стоить, может быть, несколько десятков лет жизни на обыкновенной планете.

- А может быть, наоборот? Может быть, время пошло вспять? Может быть, его нужно теперь отсчитывать в обратном направлении?

- Этого не может быть! - запротестовал я. - Это уже даже не фантастика, а просто какая-то нелепость!

- А разность времени возможна? - сурово спросил Оор. - А путешествие на сверхсветовой скорости возможно? А чёрный свет возможен? Нет, малыш. Вопрос этот не праздный, и, уж конечно, это не нелепость. В том состоянии, в которое мы попали, возможно всякое - мы просто ещё ничего не знаем. И нужно думать... думать прежде всего о тех, кто остался на наших планетах и живёт сейчас по старому, доброму времени, не ощущая никаких временных парадоксов.

Я молчал, не понимая, куда он клонит.

- Пойми, малыш, если временной парадокс в сверхсветовой скорости положителен, то есть если он обгоняет время планет, мы рискуем, что наши сигналы попадут к ним только через сотни лет. Но если он отрицателен? Тогда они просто не сумеют его принять. И ещё: а по каким законам, по какому времени развиваются явления в этом самом Чёрном мешке? И наконец, самое главное: с какой скоростью мы летим? Может случиться так, что мы вырвемся из Чёрного мешка и не будем знать, что это нам удалось, и будем идти со сверхсветовой скоростью.

Всё, что он говорил, было действительно важно, но я ничего не мог придумать. Я всё-таки многого не понимал.

И командир оценил моё состояние. Он усмехнулся:

- Ладно, малыш, не ломай голову. Во всяком случае, мы летим не вспять, иначе наверняка встретили бы на своём пути уже не чёрный, а какой-нибудь другой свет. А раз так, то нам нужно просто поручить роботам подсчитать, сколько мы пролетели от границ Чёрного мешка, а потом уж дать им задание на подсчёт горючего. Сможем ли мы выбраться из этого невесёлого местечка? Мне кажется, что на это нам потребуется около двух месяцев. Потом мы начнём тормозить и вновь пробивать световой барьер, но уже в обратном направлении. А это время мы затратим с тобой на подсчёт временного парадокса. Попробуем математически решить проблему времени, пока летим в Чёрном мешке.

Работали мы с командиром до изнеможения, спали по три-четыре часа в сутки и считали, считали, считали. Вычислительные машины гудели не переставая. Миллиарды уравнений, миллионы программ. И всё напрасно. Закон поведения времени в сверхсветовых скоростях мы не открыли. Это предстоит, очевидно, сделать тем, кто меня слышит сейчас.

В сущности, пока ещё никто не знает, что такое время, не знает его закономерностей, его поведения и его влияния на Вселенную.

Оор считал и думал, я помогал и одновременно учился. Наших товарищей, застывших в камерах абсолютной защиты, мы не трогали - им нужно было экономить время жизни.

Кто знает, если бы мы ускорили события, если бы вернули их к жизни и воспользовались не только нашими двумя, а коллективным умом всех, того, что произошло, могло бы и не случиться. Но мы не сделали этого. Мы были увлечены работой, убаюканы относительным покоем этого странного и страшного уголка Вселенной и не предполагали, что катастрофа наступит так скоро и так беспощадно. Мы опять не учли скоростей и связанного с этим парадокса времени. Нас можно было бы и не обвинять в этом - мы ещё не знали этих законов, мы только стремились их открыть и, кажется, кое-что нащупали...

Когда наши организмы относительно освоились со странным ощущением сверхсветовой раздвоенности, командир необычно грустно сказал мне:

- Ну вот, малыш, пришла пора рисковать в обратном порядке.

Я не стал его расспрашивать, в чём дело, и так было понятно, что Оор решил преодолеть световой барьер в обратном направлении. Как это делается и можно ли это совершить в наших условиях, я решительно не представлял и, что хуже всего, всё это время спокойного полёта даже не думал об этом. А командир, видимо, думал, и ему, кажется, не понравилось, что я не спросил у него ни о чём и ничего ему не сказал.

- У тебя нет ни предложений, ни вопросов?

- Вопросов бездна, но на них и вы не ответите - нет опыта. А какие же предложения?... Пожалуй, лишь одно - прорываться.

- И снова рисковать?

- Да. Иного выхода я не вижу.

Оор долго с улыбкой наблюдал за мной и мечтательно, но с грустью в голосе сказал:

- Хорошо быть молодым - даже опасности не кажутся такими уж страшными.

Я промолчал. Дело не в том, что опасности не кажутся страшными, а в том, что другого выхода, в обход опасностям, я не видел. Да и Оор тоже.

- Тогда начнём торможение, - сказал Оор. И мы начали его. Двигатели постепенно меняли режим работы, пока наконец не прекратили многолетнюю деятельность.

За линзами внешнего обзора медленно и постепенно менялись цвета - они как бы стушёвывались, растекались и сливались в один густой чёрный цвет. Но вовсе не тот, который озарял всё вокруг своим мрачным и фантастическим светом, а именно в непроницаемую, знакомую каждому нормальному человеку черноту.

Первые часы мы прямо-таки упивались полной тишиной и покоем, но, когда за смотровыми линзами чёрный свет стал почти чёрной мглой, корабль вдруг стал едва заметно вздрагивать, словно натыкаясь на невидимые препятствия. Приборы начали отклоняться от нормального режима работы, что-то разлаживало их обычную деятельность, и командир не отлучался от пульта управления, беспрерывно корректируя их. Он давал всё новые и новые задания математическим машинам и машинам логического мышления. Он пытался решить возникающие перед ним задачи и, по-видимому, решил их.

- Положение у нас такое - силы тяготения так и не увиденной нами кварковой звезды явно ослабели. Но нас всё ещё несёт как бы вихрь выбрасываемых ею частиц. Мы как лодка в море - куда её гонит ветер, туда она и плывёт. А вот эта вибрация корабля - провалы в волновой системе необыкновенного галактического ветра. Я думаю, что нас может нести довольно долго - сила кварковых излучений всё ещё огромна. Попробуем затормозиться фотонной бомбой-ускорителем.

Вначале я только кивнул. Мне не следовало объяснять, что для этого требовалось взорвать её не позади корабля, как это мы делали обычно, а впереди него. Это решение казалось примитивно простым, но... если бы я знал, как его выполнить.

Я задумался. Во-первых, у нас не было приспособлений для выстреливания бомб-ускорителей вперёд, по курсу корабля. А во-вторых, фотоны-то движутся с меньшей скоростью, чем двигался корабль. Следовательно, если бы даже мы придумали и установили такое приспособление, фотонная бомба в конечном счёте разорвалась бы в самом корабле - она была бы загнана туда скоростью.

- Не понимаю, - решился произнести я, - как это мы можем затормозиться именно ускорителями?

- Вначале не понимал и я, но ты подумай. Когда мы выстрелим бомбу-ускоритель, на какую-то долю мгновения позади нас образуется как бы плотина из фотонов. О них ударится галактический ветер кварковых частиц, и корабль как бы прикроется этой плотинкой. А так как он движется только под влиянием галактического ветра, то на это мгновение позади него создастся пустота, энергетический вакуум. А с боков и впереди неминуемо образуются вихри - природа не терпит пустоты. Все эти вихри, обрушиваясь на наш корабль, будут тормозить его.

- Сколько же потребуется создать таких... фотонных плотинок?

- Если считать, что мы уже находимся где-то перед световым барьером, то, думается, немного. Расчёты показывают - три-четыре. Приготовь на всякий случай шесть. И вот что, давай наденем предохранительные скафандры и приготовим вакуумные подушки-тормоза. Мне больше не хочется биться седой головой об уплотнённую обшивку. Это не слишком приятно.

Я выполнил приказ, подготовил огромные эластичные подушки и прикрыл ими стены рубки, а потом уж сам, без приказа, привёл в полную боевую готовность все средства связи и поставил её на автоматическое повторение. Теперь сколько бы ни летел корабль, пока на нём будет хоть капля энергии, он беспрерывно будет излучать в космос отчёт о наших путешествиях, нашу научную информацию и самое главное - предупреждение о коварной сущности Чёрного мешка, о том, какую опасность он представляет для окружающих галактик, в том числе и для нашей.

- Ну что ж, начнём! - сказал командир.

Не без опаски я нажал кнопку.

Корабль тряхнуло, гул прокатился по всем отсекам, и чёрный свет за смотровыми линзами резко сгустился.

Оор крикнул:

- Рви вторую!

Всё повторилось, хотя на этот раз корабль тряхнуло ещё сильнее, и встряска уже не прекращалась - по-видимому, мы находились у самого порога светового барьера, и командир уже молча махнул мне рукой: "Рви дальше".

Мы очнулись в тишине. За смотровыми линзами расстилался привычный и такой милый фиолетово-чёрно-зеленоватый мрак обыкновенного космоса, кое-где прочерченный чёрными языками вихрей - это было последнее дыхание Чёрного мешка. Необыкновенно тепло светились неизвестные планеты, и где-то совсем недалеко багрово и недобро сверкала огромная, как будто вспухшая звезда.

Едва увидев эту недобрую соседку, которая могла притянуть корабль к себе, командир ползком подобрался к пульту управления и включил двигатели. Звезда поползла куда-то вправо.

Я, естественно, прежде всего бросился к автоматам связи и убедился, что они работают чётко, и по количеству передач, засечённых счётчиками, установил, что мы были без сознания несколько часов. Теперь я мог помочь командиру, который взялся за ориентацию корабля.

- Попробуй перейди на приём, - сказал он.

Я не удивился приказу Оора, меня лишь слегка насторожил его тон - отрывистый, тревожный, почти грубый.

Но когда я включил системы на приём и сразу же поймал сигналы разумной связи и, что самое главное, понял их, я ужаснулся, как, вероятно, ужаснулся и командир.

Это был наш язык.

Наш и не наш. В нём как будто присутствовали все те слова, которыми я говорю сейчас с вами, но в то же время все они были иными - все они стали длиннее. Изменилась и сама интонация речи. И, что самое удивительное, резко изменилось к лучшему по устойчивости и звучанию само качество передачи.

Но не это оказалось главным. Самым удивительным явилось то, что передавалось предупреждение о Чёрном мешке.

"Всем космическим кораблям, всем цивилизациям! Предупреждаем, что взрыв ядра Чёрного мешка, а возможно, и всей системы, по нашим расчётам, приближается. Чёрный мешок на пределе..."

Они передавали то, ради чего мы рисковали собой.

Первые минуты мы испытывали не столько недоумение, сколько горечь разочарования и в то же время радость от свершившегося чуда - значит, они знают!

- Послушай, малыш, по-видимому, они поймали наши первые сигналы, которые мы давали на входе в Чёрный мешок, - растроганно сказал командир, но тут же задумался.

Я молчал - в конце концов, не так уж важно, каким образом и когда они узнали о грозящей опасности, и не важно от кого... Важно, что узнали. Но горечь всё-таки оставалась - обидно, что они не узнали наших последних данных, наших сегодняшних передач...

И тут меня словно осенило - я вдруг почувствовал, что наши люди, наша Галактика получили извещение о Чёрном мешке давно, очень давно. Ведь сама связь показывает, что наша цивилизация находится на какой-то иной, незнакомой ступени развития. Когда и как это произошло? Сколько прошло времени? Для нас - несколько месяцев. А для них?

- Послушай, малыш, парадокс времени на сверхсветовых скоростях, кажется, сыграл с нами плохую шутку.

- Да.

- Похоже, что нас уже давно не ждут и считают, что мы давным-давно обратились в ничто - столько времени прошло там, на нашей планете, пока мы сражались со световыми барьерами.

- Кажется, да...

Мы долго молчали, понимая, что, оставшись живыми и невредимыми, мы, в сущности, стали мертвецами для всей нашей цивилизации. Там уже нет людей, которые бы нас ждали, которые бы думали о нас.

И только сознание, что мы всё-таки живы, как-то успокаивало - в конце концов, мы честно выполнили свой долг, и не наша вина, что время и скорость сыграли с нами такую злую шутку. Но когда мы вернёмся домой, мы всё-таки сделаем доброе дело для наших людей - потомков наших родных и близких: они узнают о путешествии на сверхсветовых скоростях, они получат наши расчёты, и для них откроются другие галактики и другие Чёрные мешки.

- Я вот о чём думаю, малыш, - задумчиво произнёс командир. - Когда-то на уроках истории я изучал происхождение нашего языка. Учёные установили, что развитие языка шло от отрывистости к плавности, музыкальности и от длинных слов к усечённым, более коротким. Тебе не кажется, что в связи с этим...

Оор умолк и испытующе посмотрел на меня. Мы долго вглядывались в глаза друг другу, и я как-то сразу уловил ход рассуждений командира.

- Вы думаете?...

- Да, боюсь, что это именно так. Световой парадокс времени как бы движет время, а сверхсветовой, возможно, задерживает. Ведь язык, на котором нам сообщили о Чёрном мешке, как раз такой, какой был ещё до того, как мы улетели в экспедицию.

- Не может быть! - запротестовал я. - А новые приёмы связи?

- Кажется, они стары, малыш. Может быть, это всего лишь обыкновенная связь. Но, усиленная потоками кварковых обломков, она звучит громче и чаще. Это возможный вариант, а, малыш?

Конечно, всё это могло быть - ведь чего не бывает в глубинах Вселенной!

- Но послушайте, Оор, откуда в то время они могли знать о Чёрном мешке?

- Если знал я, знали и другие. Вспомни, что он отмечен во всех космонавигаторских картах. И если нам не разрешалось приближаться к нему, то как раз потому, что и учёные прошлого боялись взрыва неведомого небесного тела. Оно не взрывалось, прогнозы учёных не оправдывались. Вполне понятно, что такие прогнозы попросту забывались. И разве не может быть так - мы наткнулись на заблудившуюся в космосе радиоволну. На ту волну, которая была подана задолго до нашего рождения. Ведь она летит всего лишь со скоростью света. А мы мчались во много раз быстрей. Вот чего я боюсь. Потому что если это так, то наши с тобой сигналы могут быть не приняты. А если они и приняты, то не расшифрованы. Ведь если мы перескочили во временной парадокс с отрицательным знаком, с минусом, и мчались назад, на нашей планете ещё не могут принимать те сигналы, которые ты им передал. Но допустим, - сказал он, останавливая меня жестом, - допустим, что они приняли эти сигналы и даже расшифровали их - уже в те далёкие времена у наших учёных были хорошие головы. Что произойдёт тогда?

Я молчал. Да и что сказать? Ведь каждому понятно, что, если мы действительно улетели в прошлое и если наши сигналы получили и расшифровали учёные наших планет, они всё равно ничего не смогут поделать - у них ещё нет техники, которая могла бы защитить от предполагаемого взрыва Чёрного мешка. Это было ещё страшней - знать, что тебе грозит опасность, и не иметь ни сил, ни средств предотвратить её. Обречённость - вот что самое ужасное!

Мы долго молчали, пока командир не решил:

- Мы не знаем, куда мы вылетели - в прошлое или в будущее. Но будущему, так или иначе, мы передали свои сигналы об опасности. Давай дадим информацию прошлому - настраивай обычные рации, которыми мы пользуемся для связи с нашими цивилизациями.

Мы снова взялись за работу, давая сигналы и старыми, и новыми методами. А во время работы, как известно, для печальных мыслей не остаётся времени.

Никто не мог нам помочь, ибо ещё никто не знал, как поведёт себя время на тех скоростях, которые испытали мы. Мы сообщили загадку, и теперь кто-то должен её разгадать.

Вот почему командир предложил:

- Пора выводить из анабиоза наш экипаж. Пусть работают.

Но я не успел выполнить этого приказа - нас подхватила неведомая сила, смяла и разбросала по рубке. Корабль теперь явно не управлялся, хотя двигатели всё ещё работали. В смотровых линзах творилось нечто невообразимое. Крутились смерчи и вихри, свет, обыкновенный белый свет, перемежался с чёрным светом, с багровым и ещё каким-то невероятным светом. Мы то теряли сознание, то вновь на какое-то мгновение приходили в себя.

Трудно сказать, сколько времени продолжался этот невообразимый ералаш, но, когда мы окончательно обессилели, командир добрался до меня, и мы, преодолевая беспорядочное вращение и несусветные броски нашего корабля, кое-как добрались вместе до кладовой.

Мы страдали от голода и жажды, нас кружило и бросало. Сознание постоянно отключалось, на тело наваливались то гигантские силы перегрузок, то, наоборот, невесомость.

Именно невесомость беспокоила нас больше всего, потому что лампочки на пульте управления, которые мы видели издалека, постепенно меркли - двигатели прекращали работу. Почему? Мы не знали. Нас волокла по Вселенной гигантская сила, и мы не в состоянии были с ней бороться...

После того как двигатели окончательно отключились, корабль ещё какое-то время швыряло и бросало, но постепенно его полёт более или менее стабилизировался. Было такое чувство, словно он стал щепкой, которая наконец попала на стрежень потока, и его несло, не задерживая и не переворачивая.

Несколько недель, а может быть, и месяцев мы просто отдыхали и спали: нам нужно было восстановить силы и прежде всего запас нейронов - нервные клетки пришли в полный упадок. Потом мы восстанавливали повреждённые во время катастрофы системы внутрикорабельных связей и, только получив информацию, начали разбираться в том, что с нами произошло.

О главном мы догадались ещё раньше - кварковая звезда всё-таки взорвалась, и нас, как песчинку, поглотил поток раскалённых продуктов взрыва. По-видимому, благодаря работающим двигателям мы не раз переходили световой барьер, а потом, когда последний двигатель прекратил свою деятельность, возвращались к обычным скоростям - ведь на пути потока сверхсветовой энергии постоянно встречались уже обычные фотонные потоки. Они образовались в результате взрывов обычных планет и звёзд. И эти потоки гасили немыслимую скорость. Но корабль лишился главного - энергии.

Теоретически это не могло случиться, потому что после путешествия в Чёрном мешке запас расщепляющегося атомного топлива у нас был огромен. После выхода из него - тем более. А между тем энергия исчезала. Кое-что поставляли аварийные солнечные, вернее, фотонные батареи, питающиеся от обшивки корабля, но их работы было недостаточно; кроме того, она нарушалась сопровождавшими корабль "останками" Чёрного мешка и тех планет и звёзд, которые взрывались и распадались на пути чудовищного потока разложенной предматерии. Только изредка сквозь мерцание разноцветного света пробивались лучи какой-нибудь заблудшей звезды-солнца, которые едва достигали солнечных батарей, и они лениво впрыскивали в наш корабль крохотную порцию энергии.

Я уже говорил, что человек привыкает ко всему, его организм тоже приспосабливается к самым невероятным условиям. Так случилось и с нами. Мы постепенно приходили в себя. И самой страшной мыслью была мысль о наших товарищах, о возможности возвращения их к жизни. Ведь если корабль лишился энергии, автономные атомные автоматы не могут включить систему восстановления, систему возврата из состояния обезвоженного анабиоза.

Сознание, что рядом лежат товарищи, которые могли бы жить, мучило нас. Мы напрягали последние силы, чтобы разобраться в создавшейся обстановке, придумать что-нибудь, чтобы спасти товарищей.

Обстановка складывалась ужасающая. Командир пытался установить причины исчезновения ядерного горючего на корабле. Всё чаще передавал он мне часть расчётов, даже не объясняя, для чего они нужны. Просто я при нём выполнял роль простейшей вычислительной машины - делал то, что скажут, но не думал, для чего это нужно. Хотя постепенно во мне тоже накапливался запас информации и я стал мыслить в том же направлении, что и командир.

В конце концов Оор сумел справиться с необыкновенно сложной задачей. Но это его не обрадовало. Он хмуро сказал мне:

- Малыш, я ничего не хочу скрывать от тебя. Дела наши плохи. Я бы даже сказал, что очень плохи.

Я спросил:

- Безнадёжно?

- В мире нет ничего безнадёжного и неизменного. Всё изменяется. Возможно, изменится обстановка и наше положение тоже... Но в той обстановке, в которой находимся мы, наши дела почти безнадёжны.

- Почему?

Оор невесело усмехнулся.

- Безнадёжны потому, что помощи нам ждать неоткуда. Почти - потому, что именно это сознание невозможности получить помощь заставит нас думать и работать более настойчиво и продуктивно, чем прежде, и всё-таки придумать такое, что позволит выкарабкаться из нашей беды.

- Она действительно велика?

- Очень! Взрыв кварковой звезды принёс какие-то неизвестные нам проникающие излучения. От них не спасла даже уплотнённая обшивка корабля, хотя она и ослабила их, но ведь бункера с горючим не прикрыты такой обшивкой - в прошлом в этом не было необходимости. Вот почему эти излучения сделали страшное дело - они выбили из ядерного и атомного горючего по нескольку элементарных частиц и превратили их в обычные элементы. Понимаешь, малыш, бункера полны, но уже не горючим. Оно потеряло свои качества. Возможно, нам помогла бы посадка на какой-нибудь планете, где есть радиоактивные вещества, которыми можно было бы пополнить бункера. А ты знаешь - не будет горючего для наших реакторов, не будет и энергии. Ну а без энергии...

- Да, без энергии мы только игрушка в руках Вселенной.

- Но это не самое страшное, малыш. Ты молод, ты был надёжней укрыт от неизвестных излучений, а главное, ты не принимал таких облучений в прошлом, какие пришлись на мою долю. Последняя вспышка, по-видимому, меня доконала.

- Командир! - закричал я.

- Не ори, малыш. Мы - космонавты! Мы должны, обязаны уметь смотреть правде в глаза. Какая бы она ни была. Поэтому слушай внимательно и спокойно. Если бы корабль обладал энергией, я бы, пожалуй, спасся. Но энергии нет. Следовательно, я обречён... Тише, тише, малыш. Значит, сделаем так - имей в виду, я уже принял решение и властью, данной мне планетарным Советом, я уже не прошу - ты знаешь, что за всё время наших полётов я ни разу не воспользовался этим правом, - я приказываю: дальше ты полетишь один!

- А вы?... - только и смог я пролепетать.

- А я сделаю то, что велит моя совесть. Я выйду в открытый космический люк в лёгком костюме. Вполне понятно, что неведомые излучения сделают моё тело ещё более радиоактивным. В корабле меня прикрывали обшивка и специальный костюм. Там, за обшивкой, этого не будет, и моё тело превратится в настоящее радиоактивное горючее. Тогда я сам - понимаешь это, сам: тебе уже нельзя будет прикоснуться ко мне, иначе погибнешь и ты, - пройду в бункера...

Я молчал, ещё не совсем понимая, что задумал командир. Но мне было ясно - я лишаюсь его, я остаюсь один. Один-единственный, где-то в неизвестных безднах Вселенной, без энергии и, что самое страшное, без знаний. Пожалуй, впервые за всю свою жизнь я понял: главный недостаток молодости - нехватка знаний. Ах, как нужны знания, как необходимы они как раз тогда, когда о них меньше всего думаешь...

Командир словно прочёл мои мысли.

- Ничего, малыш. Ты крепкий парень. Поживёшь один, перечтёшь все мои записи и многое поймёшь. Но помни - ни одного дня без труда. Пока у тебя молодой мозг - учись.

Учись и думай. Думай и учись. И я верю, что ты сумеешь победить навалившуюся на нас беду.

- А если нет? - робко спросил я.

- А если нет, поступи так, как я. Отдай всё тем, кто придёт после тебя. Отдай всё - себя, знания, жизнь, потому что настоящий человек отличается от всех остальных только одним - он умеет жить для других. Если же он живёт только для себя, он ещё не человек. Лишь жизнь для других делает человека человеком...

Он говорил это так спокойно, с таким сознанием высшей правоты своих слов, что мне вдруг стало нестерпимо жаль его, и у меня сами по себе впервые в жизни полились слёзы.

- Перестань, малыш, - сказал он ласково и обнял за плечо. - Это не занятие для космонавтов. Будь стойким парнем - впереди слишком много всякого. Береги силы!

- Но почему именно вы? Ведь у вас знания и опыт. А у меня?...

- У тебя - молодость, а знания и опыт - дело наживное. И давай кончим разговор об этом. Это - приказ!

- Я подчиняюсь, но я ещё не понимаю...

- А это просто, малыш. Очень просто. Когда излучения в открытом космосе сделают меня радиоактивным и я пройду в бункера, я сам стану для тебя горючим. Ты видишь - мы несёмся неизвестно куда, потому что нас волочит поток взрыва. Но ведь рано или поздно он потеряет свою силу и тебя притянет какая-нибудь планета. Да, хорошо бы планета, а ну как звезда? Значит, гибель? Вот на этот случай и пригодятся мои радиоактивные останки - ты сможешь запустить двигатели, вырваться из силы притяжения и спокойно сесть на выбранную тобой или случайную планету. Кроме того, я надеюсь, что мои останки вызовут цепную реакцию в бункерах и постепенно, может быть слишком постепенно, горючее восстановится. Тогда ты сможешь спасти товарищей и начать с ними новую жизнь.

Я молчал. Да и что я мог сказать. Если рассуждать логически, Оор был прав. Может быть, он выбрал себе самую прекрасную смерть из всех существующих. Он отдавал себя общему делу, до конца растворяясь в нём, делаясь его частицей. Но ведь сердце, чувства не всегда подчиняются логике. И я не мог остановить слёз.

- Ладно, малыш, я же не говорю, что сделаю это завтра. Помучимся ещё вместе, поищем выхода, подождём случая. Но помни - приказ мой остаётся приказом!

Мы то спокойно летели в потоке взрыва, то кувыркались и падали в неизвестность. Но постепенно окружающее приобретало всё более знакомые очертания. И именно в это время мы всё чаще и чаще словно проваливались куда-то, теряя сознание и волю. И именно в это время Оор привёл в исполнение собственный приказ - он исчез.

Ни тогда, ни сейчас, в эти последние часы своей жизни, я ни на минуту не забывал его молчаливый, расчётливый подвиг, его умение отдать всего себя людям своей или иной галактики...

Корабль приостанавливал свой беспорядочный полёт, и наконец его потянуло в одну определённую сторону. Я сел за пульт управления. Мне удалось избежать притяжения дальних от солнца планет и ворваться в самый центр системы. Без особого труда я определил, что именно в этом районе примерно на двух-трёх планетах возможна жизнь.

И когда солнце явственно потянуло корабль к себе, я включил двигатели. Они заработали - натужно, вполовину, а может быть, и в треть своей мощности, но всё-таки заработали. И я благополучно пробил облачный покров планеты Земля. Посадка тоже прошла спокойно - удалось сесть на краю огромного, кажется, единого для всей Земли материка, и, что меня особенно обрадовало, при этом оставался ещё некоторый запас горючего.

Естественно, двигатели были немедленно выключены и произведена визуальная разведка. Судя по всему, на материке существовали довольно высокоорганизованные формы жизни, хотя разумные существа ещё не появлялись.

Я вывел вездеход и сделал первую рекогносцировку в поисках радиоактивных материалов, но ничего не нашёл. Пышная растительность, влажность воздуха, настоящая, текучая вода - всё было для меня, скитальца Вселенной, настолько желанным, настолько заманчивым, что я не выдержал и вышел из машины.

Как будто бы и респиратор работал вполне исправно, и обеззараживающие устройства не были повреждены, и я с наслаждением дышал чистейшим, насыщенным кислородом воздухом, так что лёгкие, кажется, даже надрывались от радости. Но уже к вечеру я почувствовал недомогание и понял, что вместе с потоком воздуха ворвались какие-то бактерии, а скорее всего, фильтрующиеся вирусы.

Сейчас мне очень плохо! Очень! Я всё чаще впадаю в беспамятство и диктую это, уже не выходя из машины. Всё, что я хотел сказать, я сказал. Расчёты привёл. Тот, кто найдёт наш корабль, поймёт, что со мной произошло. Я не хочу прощаться с вами, люди Вселенной, но помните, мы сделали всё, что могли...

Сейчас я соберу последние силы и пойду в рубку управления. Я отключу автоматы и роботы и поставлю реакторы на предохранительный режим. Если я умру, образовавшаяся затем энергия не повредит корабль. И ещё - я задраю выходные люки, но не закрою задвижек. Тот, кто сумеет войти в корабль, войдёт в него.

На всякий случай прощайте, люди Вселенной!...

6   7   8